Джонни двадцать один год.
Он крутой. Не стоит, только, воспринимать этот факт так буквально. Можно сказать, что он хочет казаться крутым. Во всяком случае, у него получается. Его уважают все его враги. Друзья его бояться…
– Что такое страх, Джонни?
– Страх… Страх, для меня, – это, элементарно, выделение адреналина в крови у человека. Для меня, по крайней мере. На страхе строятся империи… На страхе они и рушатся.
Второго зовут Тварь. Не самое приятное прозвище для человека. Но он назвал себя Тварью сам. У него много друзей. Много и врагов. Тварь боится темных улиц, закоулков, шумных незнакомых компаний. Потому что его часто бьют. За то, что он такой, какой он есть.
– Тварь, что такое страх?
– Страх – это некая критическая точка сознания человека, переступив которую, его отвращение переходит в панику. Я боюсь гусениц… Они меня раздражают. И если одна поползёт у меня по руке, у меня будет пик паники, и я запсихую.
Общая их знакомая Лида боится, что будущий муж никогда не станет ее любить по настоящему. Поэтому она редко заводит романы. Все больше трахается. Иногда, даже, слишком часто, чтобы это можно было назвать нормальной половой жизнью.
– Лида, а что для тебя означает страх?
– Страх – это здравомыслие. Нормальное человеческое чувство самосохранения. Человек, который ничего не боится, не протянет и года в этом мире. Но бояться тоже надо в меру. Вот моя подруга Наташа боится слишком многого. И почему только Джонни так за ней волочится? Она же психованная идиотка!
Наташа спохватилась слишком поздно. Когда женщина из гинекологии с радостной улыбкой сообщила, что скоро Наташа станет мамой, малышу оставалось до выхода на свет около двух месяцев. А то и меньше, потому что его возбужденные подергивания день ото дня становились все настырней и настырней.
Наташа тянула до последнего. Она упрямо отказывалась замечать упругую выпуклость на животике, сорвавшийся в тартарары менструальный цикл и потуги зарождающегося организма к установлению со своей родительницей психологического контакта.
Что бы сказала потом ей ее мама? Наташе даже не хотелось представлять себе все эти молчаливые ненавидящие взоры, презрение в каждой брошенной фразе. Отец-то просто изобьет и ее и Джонни до беспамятства, а вот мать… Подумать только, залететь накануне выпускного.
Таисия Михайловна сама обзавелась упругим животиком в четырнадцать. Ребенок родился мертворожденным. Возможно, потому что его отец сильно ударил свою любовницу в солнечное сплетение, когда узнал, что Тася не предохранялась.
Это событие сильно повлияло на всю последующую жизнь Таисии. Когда Тася понесла от своего следующего мужчины, отца Наташи, она стала жестока и холодна. Наташу она так и не смогла полюбить. С самого детства маленькой девочке приходилось выносить подзатыльники и матерные выкрики в свой адрес. Повод находился всегда.
Начиная с двенадцати лет, когда Наташа впервые почувствовала себя женщиной и начала уже по-другому общаться с представителями противоположного пола, подзатыльники превратились в жесткие пощечины, а нецензурная брань – в беспочвенные обвинения. Правда сама Таисия Михайловна руку на дочь уже не поднимала. По ее молчаливому приказу муж вставал и молча бил свое чадо тыльной стороной ладони по зареванному личику.
У Наташи был ступор, когда она смогла все-таки осознать факт своего незавидного положения. Мать и так с подозрением начала поглядывать на ее живот, но прямых вопросов пока не задавала. Наташа задавала их себе сама. Как она могла так неосмотрительно потерять свои таблетки за неделю до конца цикла и не купить новые. Что скажет Джонни?
Наташа проглотила слезы и привалилась спиной к посеревшей от пыли стене больничного корпуса. Редкие прохожие шли мимо, даже не удостаивая ее взглядом. И так все понятно. По какой же еще причине может так горько плакать молодая девчушка у здания гинекологии? Только одна старушка ехидно ухмыльнулась и, покачав головой, бросила в сторону Наташи мятую бумажку.
– На, милочка! На аборт…
Наташа разревелась еще громче.
Ее не мог успокоить ни свежий запах соснового бора, ни яркое солнышко, ни ветерок, ласково обдувающий ее разгоряченное лицо. Наконец ветру надоело это занятие, он налетел на ненавистную бумажку, брошенную старухой, и со злобой погнал ее по улице.
Наташа подняла взгляд и сквозь слезы увидела покосившийся рекламный щиток, гордо покачивающийся на ветру у входа на больничную аллейку.
«БЮРО НАХОДОК. Мы найдем все, что вы так старательно потеряли!»
Со щита на Наташу сурово смотрел невысокий мужчина в плаще. В руках он сжимал что-то, смутно напоминающее сверток. «Возьмите! Это ваше!» – Читалось в его взгляде. Наташе стало страшно.
– Ого! Такой прекрасный денек, а она слезы распустила! – Громко произнес голос рядом с ней.
Перед Наташей стоял, довольный как никогда, Тварь и жевал мороженое.
– Что ты здесь делаешь без своего вечного кавалера? – Дожевывая мороженое, спросил Тварь. – Али пришла устраиваться на работу санитаркой, а тебя не взяли?
– Тварь! – Прочувственно выдавила Наташа, – Иди в задницу!
– Это намек или предложение? – Вопросил Тварь, мягко приземляясь рядом с девушкой.
– Тварь, честно… – Наташа не смогла продолжить, захлебнувшись новым водопадом слез.
– Да ладно. – Тварь нахмурился, – Что случилось-то? Вот кого-кого, а тебя я здесь встретить, никак не ожидал. Иду, понимаешь, смотрю по сторонам, думаю, что ли Натку встретить. Хоп! А она тут сидит, горюет.
Наташу вдруг скрутил острый приступ боли. Согнувшись пополам, она ухватилась за плечо Твари, чтобы не упасть, и услышала знакомый с детства визгливый хохот лучшей подруги Лидочки.
– Ха! Вы посмотрите только на это. Джонни сидит дома, не знает, кого бы завалить в истосковавшуюся постельку, а она тут с нашей Тварью ненаглядной милуется.
Тварь внезапно грубо оттолкнул руку Наташи и, покраснев, вскочил.
– Да я… Мы так… просто, она… Да! – Вдруг осмелел он. – Мы с ней, если хочешь знать, давно уже! И хрен вашему Джонни! Натка его, вообще, не любит! А у нас с ней того… это… ребенок скоро будет. И мы женимся! Вот!
Наташа почувствовала холодок, внезапно пробежавший по спине. Ей не было понятно, зачем Тварь сподобился на такую жуткую ложь. Она знала только одно – Лидочка не замедлит выдать Джонни столь «ценную» информацию при встрече, и никакие попытки Наташи, переубедить ее, не помогут.
Лида же, услышав слова Твари, так и замерла с перекосившейся улыбкой на лице. А Тварь, будто осознав всю чудовищность своей лжи, начал судорожно отступать от Наташи, на ходу пытаясь придать уверенности своим движениям. В конце концов, самообладание покинуло его, и он, отшвырнув от себя недоеденное мороженое, бросился бежать по аллейке, даже не думая оборачиваться, чтобы увидеть плоды своего грандиозного выступления.
– Наташ, это правда? – Изумленно выдохнула, наконец, Лида.
– Лида… Это правда. – Трясущимися руками Наташа поправила сбившееся на коленях платье. – Но Тварь здесь не причем. Ребенок от Джонни.
– А с Тварью ты как оказалась? Что, хочешь сказать, Джонни ни о чем не догадывается?
– Не была я с Тварью. Он все наврал. Не знаю зачем, но наврал. – Наташа потихоньку начала успокаиваться. – Лид, обещай мне, что ничего не расскажешь Джонни. Он не поверит, что Тварь сказал неправду. И о ребенке не говори… Я сама…
Лида прищурилась и, усмехнувшись, подняла Наташу с земли. – Ладно, подруга, успокойся. Пошли в «Хендельсон», выпьем, и ты мне все по порядку расскажешь.
Лидочка отлично знала, что Наташа никогда не пила напитки крепче шампанского. Но Наташа неожиданно легко согласилась, – Пошли! – и, ухватив подругу под руку, спотыкаясь, побрела к выходу с больничного комплекса.
Пока они шли в сторону круглосуточного бара «Хендельсон», Наташа смогла успокоиться почти полностью. Теперь ее волновал только один вопрос – не расскажет ли Лидочка Джонни об идиотской выходке Твари. После того, что он сказал, Тварь явно не мог больше рассчитывать на хорошее отношение с ее стороны, но повторить свои слова при Джонни он не посмеет. Себе дороже. Лидочка – вот, кто вызывал большие опасения.
Изредка Наташа бросала настороженные взгляды в ее сторону. Но Лидочка хранила уверенное выражение лица и улыбалась на недоверчивые взгляды Наташи.
– Не волнуйся, подруга, сейчас закажем немного коньяка, и ты успокоишься. – Приговаривала она. Но когда Наташа отворачивалась в сторону, выражение ее лица принимало хищный вид.
В «Хендельсон» они зашли, держась за руки, как подружки-первоклашки. Правда, Лидочка попросту не могла вырваться из Наташиной клешни, а та, испуганно озираясь по сторонам, боялась хоть на мгновенье отпустить Лидину руку.
Усевшись за столик в уголке, Лида распрямила плечи и, поймав взгляд официанта, подмигнула ему. Тот понимающе улыбнулся и достал из-за стойки внушительных размеров бутыль. Лида повернулась к Наташе, – Так ты говоришь, что беременна от Твари?
– Господи! Я как раз и пытаюсь тебе объяснить, что у нас с Тварью ничего никогда не было. – Вздернулась Наташа. – Я беременна от Джонни. Я не проверяла, но он единственный, с кем у нас был секс.
– Не морочь мне голову, дурочка. Ты думаешь, я не знаю, что Джонни всегда использует контрацептивы. Ха! А круто с твоей стороны за спиной у Джонни вязаться с Тварью. Не ожидала.
Наташа начала всхлипывать. В этот день, все, по-видимому, обращается против нее. Лида крепко вбила себе в голову, что она спит с Тварью втайне от Джонни. Наташа посмотрела на подошедшего официанта. – Дайте, пожалуйста, бутылочку коньяка и таблетку валидола.
Тот только понимающе улыбнулся и поставил на столик перед ними ошарашивающих размеров бутылку водки.
– Для вип-клиентов за счет заведения. – Добавил он, расставляя рюмки и раскладывая закуску по тарелкам.
– Пр… простите. – Не поняла Наташа.
– Да ладно, подруга, не бунтуй! – Лида схватила ее за руку. – Водочка тут, я скажу, высший класс. Или ты боишься, что родители засекут? Знаешь, думаю, после того, как ты умудрилась залететь, это тебя должно волновать в меньшей мере.
Официант, разложив закуску, быстро вернулся за стойку. Наташа, с отупевшим видом, смотрела, как Лидочка уверенными движениями разливает водку по рюмкам.
– Главное, понимаешь, вовремя дать, кому надо, – Продолжала Лида, подмигнув подружке, – Везде будет почет и уважение. Я здесь уже вторую неделю кантуюсь на халяву.
– Ты столько много пьешь? – Не поняла Наташа.
– Ну, иногда пью, иногда… просто отрываюсь. Будем сегодня мужиков кадрить?
– К-каких мужиков? Я же беременна! – Наташа отупевала все больше и больше.
– Так это же вообще отпад! Знаешь, идет, как по масличку. Наслаждения – море. Я, думаешь, ни разу не залетала в свои пятнадцать. Да тут на каждом шагу любая скотина палку высунет, стоит только языком махнуть! – Засмеялась Лида, делая неопределенный жест бедрами. – Ладно, серьезно, давай рассказывай…
– У меня с Тварью ничего не было…
– Да это я и так поняла! – Отмахнулась Лида. – Ты когда опомнилась, идиотка? Видно же, что живот торчит.
– Я думала, может, съела что-то не то. – Неуверенно предположила Наташа.
Лидочка просто зашлась в диком хохоте. Немногочисленные посетители бара с неудовольствием посмотрели на них, но предпочли не делать никаких замечаний.
Тем временем в ресторан зашел серьезный мужчина в пиджаке. Увидев Лидочку, он нахмурился и быстро прошел в сторону подсобных помещений, даже не глядя в сторону взволнованного бармена.
Отсмеявшись, Лидочка вытерла набежавшие слезы и подняла рюмку. – Рада, что ты даже в таком положение не теряешь присутствия духа. Давай по маленькой, за юмор.
– Давай… – Неуверенно подняла свою рюмку Наташа.
Подруги чокнулись и, не сговариваясь, проглотили водку. После чего Наташа почувствовала нестерпимую боль в животе и, побледнев, зашлась в приступе кашля. Лида быстро налила еще рюмку и ободряюще похлопала Наташу по плечу.
– Быстро выпей вторую, и полегчает.
Наташа попыталась объяснить, что водка тут совсем не при чем, но язык отказался ей повиноваться. Чтобы Лида отвязалась от нее, она схватила рюмку и сделала уверенный глоток. Боль как рукой сняло. Только во рту остался неприятный привкус.
– Ну, вот видишь. – Успокаивающе сказала Лида, заметив, что к Наташе постепенно возвращается румянец. Она налила себе водки и, выдохнув, поднесла рюмку к губам.
– Девочки. – Обратился к ним, незаметно подошедший, официант. – Вам бы лучше уйти. Эдуард сегодня пришел не в самом лучше расположении духа.
– Ха! Свали, Макс. – Нагло усмехнулась Лида. – У нас с Эдиком свои отношения.
– Ну, смотрите, я предупредил. – Официант развернулся и, не оборачиваясь, пошел обратно к стойке.
Спустя два часа Наташа, осоловело уставившись на Лиду, смутно пыталась разобрать, что же она ей пытается объяснить, но безуспешно. Народу в баре к ночи прибавилось. Пара нагловатых мужиков даже предприняли попытку снять двух мамзелей на ночь, но Лида в доступной форме объяснила, куда им стоит идти, и они отстали.
– Ты пойми, ненаглядная ты моя, – Снова начала гнуть палку Лида, покрасневшими глазами уставившись на Наташу. – Трахнуться я всегда не прочь. Но, чтобы заводить роман, нужны прямые доказательства состоятельности козла, который тебе приглянулся. Я ведь тогда с Джонни почти уже… это самое. А тут появляешься ты, и он, как ковбой, решает оседлать новую телку. А Лидочка, вроде как, пошла вон! Знать, не знаю.
– Я не… понимаю. – Пробормотала Наташа, силясь не заснуть.
– Не понимаешь… Все ты, тварь, понимаешь. Просто, строишь из себя такую интеллигентную сучку. Не выйдет! – Для убедительности Лидочка многозначительно потрясла в воздухе пальчиком. – Джонни будет моим! Поняла?
Наташа попыталась снова объяснить, что смысл разговора ускользает от нее. И тут неведомая сила приподняла и ее и Лиду в воздух. Лида, попыталась вырваться, но чьи-то сильные руки потащили их в сторону подсобки. Бармен с сожалением бросил им вслед печальный взгляд, но промолчал.
Сквозь пелену, застилающую ее глаза, Наташа увидела два силуэта и услышала громкий воркующий голос Лидочки.
– Но, Эдик! Я же…
– Никаких «но», Лида! Ты сама хоть представляешь, на какую сумму ты уже накрутила мое заведение. Да я бы за такие деньги смог снять шикарную проститутку в каком-нибудь агентстве. Короче, так. Слушай сюда!
Послышался звук пощечины и визгливый смех Лидочки.
– Ты, [самка], заплатишь за все. Заплатишь, я сказал! Причем, наличкой. И меня никоим образом не интересует, где ты возьмешь бабки. А подруга твоя…
Наташа снова услышала виноватое воркование Лидочки, переходящее в свистящий шепот.
– Да у меня на тебя уже давно не стоит! Что ты мне тут втираешь. Платить будешь деньгами, осознаешь? А подруга твоя, для начала, натурой расплатится. А потом, я думаю, поймет, что мне тут нахлебники не нужны. Пошла вон! Вон, я сказал!
Наташа услышала звук расстегивающейся ширинки и потеряла сознание…
Наташа лежала на лужайке и смотрела, как неподалеку резвился маленький розовощекий карапуз. На душе было легко и радостно. Иногда ребенок поворачивался к ней и махал ладошкой, на что Наташа чуть приподнималась на локте и строго грозила ему пальчиком.
Она не понимала, где она, и что происходит. Да ей и не хотелось знать. Ей просто было хорошо, и она точно знала – ЭТО ЕЕ РЕБЕНОК, и пусть весь мир останется позади.
Начинался дождик. Первые капли сбили пыльцу с ее ладоней. Наташа почувствовала холод, сковывавший внутренности. Ей вдруг стало страшно…
Ребенок упал вдруг на четвереньки и, не разворачиваясь, задом наперед пополз к ней. Наташа почувствовала во рту привкус крови, желчи и чего-то еще, не знакомого. Ребенок продолжал ползти в ее сторону, и чем ближе он подползал, тем больший ужас охватывал Наташу.
– Н-не н-надо… – Умоляюще прошептала Наташа.
– Уже слишком поздно. – Серьезно сказал ребенок, поворачиваясь к ней. В руках он сжимал окровавленное шило.
Наташа медленно взяла шило из его рук. В руках появилось легкое покалывание. Дождь прекратился… Да вообще все вокруг замерло. А перед ней стоял на коленях ЕЕ ребенок и ЖДАЛ. МОЛЧА ЖДАЛ.
И тогда Наташа размахнулась и с силой вдавила шило ему в глаз, проворачивая его в глазнице по часовой стрелке. Ребенок смиренно поднял маленькую ручку и убрал со щеки склизкие ошметки, стекающие вниз. Наташа вытянула потяжелевшее шило из глазницы и медленно повела острие по маленькому окровавленному личику.
– Мама… я… так и не узнаю… как оно… ТАМ…
– Тебе повезло.
– Я все равно тебя люблю…
– И я тебя…
И дождь смыл их с лица земли.
Ночь. Помойка. Пахнет собачьими фекалиями и мочевиной. Во рту стоит острый вкус желчи.
Наташа открыла глаза, чуть не заорав от боли в голове. На самом деле она хотела, очень хотела, заорать, но сил хватило только на легкий стон. Судя по ощущениям, насильник использовал все ее тело. Болело, во всяком случае, все.
Она медленно поднялась, ухватившись за край мусорного бака, чтобы не упасть. Что-то скользнуло к ее ногам по внутренней стороне юбки. Наташа замерла.
– Я тебя не-на-ви-жу! – Раздался неподалеку знакомый голос. Лидочка угрюмо сидела на тряпке и пьяно размазывала по коленям полупереваренную пищу. Взгляд ее без особой цели метался по трещинам в асфальте. Иногда она высовывала изо рта кончик языка и без особой потребности облизывала верхнюю губу.
– Ты су-у-ука. – Протянула Лидочка. – Сучка. Шалава. В самом деле. Размахиваешь своей… в разные стороны. А там Джонни еще тебя и люби-и-ит. А я тут блюю сижу…
В доказательство своих слов, она с шумом вдохнула в себя порцию воздуха и излила на колени новый поток желчи.
Наташа тупо смотрела на Лидочку, пытаясь осознать, что все это пьяный сон. Бред. То, что было на лугу – правда. А здесь сон. Просто очередной кошмар. Такой, который снится в переломном возрасте. Когда лежишь на спине, смотришь в потолок. А засыпать не хочется. Знаешь, что спать нельзя. Вот именно сейчас, ну никак нельзя. Закроешь глаза, и больше никогда их не откроешь. Вернее, откроет их совсем уже другой человек.
Но ребенок об этом не догадывается, и догадаться не может. Он с таким никогда не сталкивался. Подобное у него впервые. И родители не виноваты, и никто не виноват.
А потом, рано или поздно, глаза закрываются, и ты внезапно падаешь… со всей силы… на кровать… живот даже крутит… Вновь открываешь глаза, и это уже не ты…
– Джонни, я беременна…
– Пошла вон!
– Джонни, это твой ребенок…
– Не ври. И не пытайся спихнуть на меня проросший сперматозоид Твари.
– Проросш… О чем ты говоришь? Ты сам не понимаешь, что говоришь.
– Я не понимаю? Я как раз все понимаю. Не ты одна такая у меня была самая умная. Постоянно, Джонни… хнык-хнык… я залетела. Давай поженимся. Пошли вы все!
– Джонни… Я люблю… те…
– Да ну? Ну, давай, скажи это!
– Я люблю…
– Ну!
– Я люблю этого ребенка!!!
«– Мама… я… так и не узнаю… как оно… ТАМ…
– Тебе повезло.
– Я все равно тебя люблю…
– И я тебя…»
– Пошла вон.
Наташа не помнила, как и чем, она перерезала пуповину, как добралась до дома, что сказала в презирающие щеки Таисии Михайловны, что выдохнула в равнодушную спину отца.
Она, раскачиваясь, сидела на кровати в своей комнате, обхватив колени обеими руками. Ей было тяжело. Физически. Она ощущала себя так, будто у нее был не выкидыш, а наоборот… пара десятков новорожденных влезли ей… ну, в общем, туда. Так ощущают себя, по всей видимости, жертвы изнасилований.
Она не могла ни о чем думать. Ей вспоминалась перепуганная улыбка Твари, презрительная улыбка Лидочки, похотливая улыбка босса, Эдика. Ее тошнило от всех этих улыбок. Теперь она понимала, зачем Тварь постоянно избивали, зачем Лидочку постоянно трахали, почему мелкие боссы постоянно взрываются в своих дорогих авто. И ей было абсолютно все равно.
Среди всех улыбок особенно выделялась другая. Чистая. Непорочная. Искренняя.
Ее маленький мальчик, еще ничего не знающий… и, при этом, знающий больше всех. Он знал только ее. Не Джонни, не Тварь, не Лидочку. ЕЕ ОДНУ. ЛЮБЯЩИЙ ЕЕ ОДНУ. Не знающий страха…
Однажды в комнату зашел отец. Взял одной рукой за волосы. Погладил? Наташа не помнит. Заставил ее сделать что-то… Что? Опять провал. На щеках и на груди что-то застывает твердой коркой. Слезы? Или нет…
Дважды заходила Таисия Михайловна. Плакала? Они сидели, обнявшись, и плакали. Не может быть. Это не может быть правдой. Нет. Они плакали. Таисия жалела дочь, гладила по спине и волосам, говорила нежные слова, успокаивала. Месть свершилась. Почему бы нет? Это не была месть именно Наташе. Это была месть миру вообще, всему миру…
А потом в дверь постучали…
Наташа медленно, как в страшном сне, повернула голову. Взлохмаченные волосы залезли в глаза, но она этого не заметила. Она смотрела на дверь.
Дверь открылась. Вполне нормально открылась. Без зловещего скрипа, достаточно быстро, не нагнетая никакой атмосферы ужаса и постсуицидальной паранойи. И в дверь вошел человек.
Самое интересное, что Наташа не осознавала, ночь сейчас на дворе или день. Она потеряла чувство времени, спала, качалась, блуждала в собственном сознании. В комнате было достаточно светло, чтобы она могла четко представлять себе всю обстановку, и слишком темно, чтобы видеть узоры на обоях. В углах комнаты стояла легкая дымка, но такая, что если попытаться к ней приглядеться, она исчезала. На потолке временами отражались какие-то неясные силуэты. По-видимому, с улицы.
Вошедший показался Наташе смутно знакомым, но где она могла его встречать, не вспоминалось. Невысокий мужчина, держащийся строго, с чувством собственного достоинства. Плащ. Вроде бы, под плащом угадывался строгий костюм. А может, и нет. Наташа четко осознавала, что, на самом деле, под плащом у вошедшего надет свитер, теплое трико и мокасины. Сочетание, не то, чтобы странное, но Наташа улыбнулась.
А еще у человека не было лица. Просто голая кожа. Мягкая, если судить по первому взгляду. Такая, как на основании мужского полового органа.
И это не было отталкивающе или противно. Наташа смотрела на человека и ждала. На самом деле, она даже догадывалась, чего она ждет. Она, наконец, узнала вошедшего. Это был тот человек с плаката. Бюро находок.
Человек молча (что неудивительно) шагнул к Наташе, и вручил ей небольшой сверток. Наташа бережно обхватила сверток пальцами, прижала к себе. Человек приподнял шляпу, как бы извиняясь за неожиданное вторжение. Была ли у него шляпа, когда он вошел, Наташа не могла вспомнить. Да это было уже и неважно. Человек не вышел из комнаты. Он ждал.
Наташа развернула сверток. Нежно, опасаясь причинить боль тому, что лежит в нем. С любовью…
Изнутри сверток был не такой белоснежно чистый, как снаружи. Свернувшаяся сукровица, ошметки какой-то слизи, просто грязь, порванные внутренности. Лидочка тщательно, со знанием дела, растоптала оставшуюся от Наташи часть. Маленькие ручки были вывернуты из суставов и висели неподвижными плетьми. Одна ножка была порвана. А вторая, как бы нехотя, шевелилась в поисках своей подруги. Живот топорщился наружу цветастым тюльпаном внутренностей, разодранный каблуками Лидочки. Глаза давно вытекли, и на их месте образовались гнойные наросты, в которых уже успели завестись черви. Черви обеспокоено шевелились и переползали из одной глазницы в другую.
Маленькое существо на руках у Наташи захныкало и протянуло к маме ручки. Те самые, которые пару мгновений назад могли только безвольно болтаться. Ребенок проголодался.
Наташа аккуратно приспустила с одного плеча рубашку, предоставив на обозрение вздымающуюся девичью грудь с упругим затвердевшим соском. Ребенок заметно оживился, а когда Наташа прижала его изувеченное личико к груди, вздрогнув от наслаждения, вцепился в нее беззубым ротиком. Наташа, с легким изумлением, почувствовала накатывающееся наслаждение. Она плотно сдвинула обе ноги, а потом резко раздвинула их, чтоб тут же снова соединить их в единое целое. Она начинала входить в экстаз от скапливающейся на животе кровавой слизи, от червей, заползающих в подмышечные впадины, от боли, сковавшей грудь, когда ребенок начал поедать ее, всасывая мощными движениями челюстей. Потом она кончила и скончалась.
В соседней комнате лежали, обнявшись, родители. Они были счастливы. Впервые в жизни. Таисия Михайловна была счастлива оттого, что смогла, наконец-таки, расстаться с прошлым, смогла простить миру обиду, передать ее дочери. Самое искреннее и богатое наследство.
Муж ее был счастлив потому, что узнал свою дочь. Узнал ее полностью, без иллюзий, без задних помыслов. Чисто и просто. Он понял, что такое настоящая отцовская любовь. И с этого самого момента он бы больше никогда в жизни не поднял бы на нее руку… Да этого уже и не требовалось.
Когда Наташа умерла, а ребенок, насытившись, продрал мышцы у нее на животе и, захлебываясь веселым смехом, принялся играться с внутренностями, человек вышел.
Наташа. Идеал чистоты и непорочности. Она искренне любила Джонни и отдавалась ему со всей страстью. Наташу любили все. Даже самые плохие люди,… которые, наверное, находили в ней то, чего не могли найти в себе. Она была умна, доверчива, добра… Всех ее достоинств нельзя было перечесть. Лидочка обожала свою подругу…
– Наташа, что есть страх?
– Страх – это искупление ошибок. Людям свойственно ошибаться. Страх не дает им ошибаться постоянно…
